Інститут Церковного Права

Головна Статті та Публікації Литература Киевской Руси
18.10.2007
ІЦП
Головна
Новини
Статті та Публікації
Видання Інституту
Проекти Інституту
Про ІЦП
Конгрес Богословів УГКЦ
УБНТ
Законодавство
Собори
Синод
Збірки законів
Послання і листи
Літургійне Право
Окружні послання Римських Архиєреїв
Розділи сайту
Бібліотека
Питання каноністові
Світова Періодика
WEB-ресурси
Архів
Документи
Пошук
Електронний каталог ІЦП
Дипломні роботи
Судочинство
Авторизація





Забули пароль?
Ще не зареєстровані? Реєстрація
 
 
Дорогі колеги!!!
Інститут Церковного Права ім. свщмч. Андрія Іщака

Запрошує на семінар каноністів

Тема: Організація душпастирства згідно рішень синодів Києво-Галицької Митрополії в роках 1596-1991.

Доповідач: о. д-р Роман Шафран

Четвер, 25 жовтня 2007 р. о 15 год. музей Йосифа Сліпого

 
 


Литература Киевской Руси
Написав А.А.Турилов   
16.04.2007
1. Введение
2. Литература «Великого наследия»

Благодаря наследию других славянских стран Русь на первых порах была избавлена от необходимости самостоятельных переводов многих богослужебных, богословских и церковно-канонических текстов и получила прочный и надежный фундамент для развития собственного литературного творчества. Древнейшая славянская литературная традиция сохранилась в основном благодаря труду русских книжников и сделанных ими списков. В странах создания древнейших славянских текстов церковная литература была либо целиком утрачена, либо сохранилась лишь отрывочно: в Вел. Моравии — из-за гонений на славянское богослужение со стороны немецкого духовенства и завоевания страны на рубеже IX и X вв. язычниками-венграми, в Болгарии — в результате упадка славянского богослужения и славянской письменной культуры в целом во время византийского владычества (кон. X — кон. XII в.). Роль хранительницы православного славянского наследия Русская Церковь выполнила и позже — после турецкого завоевания Балканского п-ва во 2-й пол. XIV — сер. XV в. Вместе с болгарской церковной литературой Русь усвоила и сложившуюся в Болгарии на рубеже IX и X вв. ориентацию на византийскую монастырскую традицию (определившую круг переводов небогослужебных текстов), важной частью которой было отрицательное отношение к школьной системе образования, считавшейся прибежищем языческих традиций и суетных «еллинских» мудростей, восходящих ко временам античности. Поэтому на протяжении всего средневековья православные славянские культуры не знали школ и учебников в классическом смысле этого слова (с преподаванием тривиума и квадривиума) и процесс обучения ограничивался усвоением навыков чтения и письма. Для Руси такая ситуация по существу оставалась неизменной на протяжении многих столетий начиная с 988 г., под которым летопись сообщает, что св. равноап. кн. Владимир «нача поимати у нарочитой чади дети и даяти на учение книжное». Об этом наглядно свидетельствует Стоглав (1551), сообщая, что «преже сего времени в Российском царствии... многие училища бывали, грамоте, и писати, и чести, и пети учили» (гл. 25), предлагая на будущее в следующей главе ту же программу без перемен. В настоящее время благодаря археологическим находкам XII–XIII вв., в первую очередь в Новгороде (берестяные грамоты с упражнениями в письме, доски-церы с азбуками), прояснены многие детали процесса школьного обучения в древности. Однако, выявленные на материале одного из самых крупных культурных центров Др. Руси, не затронутого иностранными нашествиями, они лишь подчеркивают неизменность характера обучения, много веков спустя описанного Стоглавом. Дальнейшее образование носило начетнический характер и зависело во многом от индивидуального желания, возможности доступа к книжным собраниям и от богатства последних. Литературное творчество в таких условиях во многом сходно с иконописанием в эпоху до распространения практики точного и жесткого копирования. Тексты, читавшиеся книжниками, косвенно выполняли роль учебника, точнее, образцов в приемах композиции и красноречия. Только в XVI в., в условиях борьбы с распространением католицизма и протестантизма, в православном об-ве начинает складываться собственно школьное образование, при этом первоначально на западнорусских землях в составе Речи Посполитой, где угроза православию со стороны этих конфессий была фактом повседневной жизни. В Московской Руси православная Церковь была государственной и ее существованию ничто не угрожало, поэтому начало распространения школьного типа образования и учебников относится к более позднему времени, середине — 2-й пол. XVII в.

Литература, порожденная принятием новой религии, носила, по крайней мере до XVI в., если не по преимуществу церковный, то почти исключительно христианский характер. Даже тексты со светскими сюжетами, напр. воинские повести, несут на себе отпечаток конфессионального противостояния, поскольку рассказывают, как правило, о сражениях христиан (православных) с иноверцами, и при известных обстоятельствах могли произноситься в церкви (напр., Повесть о Меркурии Смоленском как чтение на праздник Смоленской иконы Богоматери или Повесть о разорении Рязани Батыем в числе чудес от Зарайской иконы свт. Николая).

С жизнью Церкви, ее историей тесно связан чрезвычайно значимый, один из наиболее светских жанров средневековой русской литературы — летописание. Связи эти велики и многогранны. История Церкви есть одна из главных тем летописи, летописание не реже (если не чаще), чем при княжеских дворах, до XVI в. велось при архиерейских кафедрах и в мон-рях, летописцы обычно были духовными лицами. Уже ПВЛ (нач. XII в.) использовала тексты житий и поучений (эта традиция продолжалась и позднее), агиографы же постоянно обращались за фактами к летописи. Глубоко символично, что у истоков русской литературы находится летопись, созданная в Киево-Печерском мон-ре, а средневековый период отечественной словесности завершает «Келейный летописец» киевского монаха, затем Ростовского митр. свт. Димитрия (Туптало).

Для всех средневековых православных славянских литератур (и славяноязычной румынской) характерно разделение корпуса бытовавших текстов (по преимуществу церковных) на две части. Бульшую часть составляли переводные сочинения (преимущественно с греческого) и памятники общехристианские либо общеправославные по тематике: похвальные слова, реже службы, общехристианским святым и праздникам, поучения о христианской жизни, молитвы, полемические сочинения. Это общий (реально или потенциально) корпус для всех литератур славяно-византийского сообщества, обеспечивавший внутри него сознание религиозного и языкового единства. Значительно меньшую часть составляли сочинения с ярко выраженной национальной тематикой (жития национальных святых, похвальные слова и службы им, летописи и исторические повести). Долгое время по традиции, идущей от романтической историографии 1-й пол. XIX в., в качестве национальных славянских литератур было принято изучать только эту малую часть книжной традиции. Особенность средневековой русской литературы состоит в том, что она не только обладает (в силу благоприятных исторических обстоятельств XV–XVII вв.) значительно более развитой и многообразной (по сравнению с болгарской и сербской литературами) в типологическом и жанровом отношении остальной частью книжного корпуса, но и гораздо лучшей сохранностью общеславянского корпуса текстов, особенно древнейших (IX–X вв.). Большинство текстов, которые в южнославянской традиции уцелели лишь отрывочно (или существование которых только обоснованно предполагается), в древнерусских списках представлены в полном объеме (исключение составляют лишь минейная и триодная гимнография учеников Кирилла и Мефодия, которая лучше сохранилась в южнославянской традиции). В состав русской книжной традиции XV–XVII вв. входят многие памятники болгарской и сербской агиографии и гимнографии XIII–XV вв. Судя по позднейшим русским копиям XI–XII вв. (Изборник 1073 г., Учительное Евангелие Константина Преславского кон. XII — нач. XIII в., Слово Ипполита, папы Римского, об антихристе того же времени), в Киеве, оказалась дворцовая библиотека из болгарской столицы Великого Преслава, привезенная Святославом из походов на Болгарию, или же в качестве приданого принцессы Анны, жены св. равноап. Владимира.

Длительное существование общего славянского корпуса православных текстов в ряде случаев затрудняет решение вопроса о происхождении переводов тех или иных сочинений. Знание греческого языка среди южнославянских книжников было, несомненно, более распространено, чем среди древнерусских, бульшими были и их возможности знакомства с греческими книгами. Стоит заметить, что и древнерусские переводчики работали гораздо чаще в К-поле или на Афоне, чем в Киеве. В К-поле или на Афоне работа велась порой в смешанных русско-южнославянских коллективах, и это еще более затрудняет определение принадлежности перевода на основании языковых данных (как в случае с «Прологом» Константина Мокисийского и «Пандектами» Никона Черногорца — XII в.). Основную сложность представляет период XI — нач. XIII в. До кон. Х в. Русь была языческой, и болгарское происхождение старших переводов не подлежит сомнению. Южнославянская принадлежность большинства переводов кон. XIII — нач. XV в. также не вызывает сомнений (спор может идти лишь о том, кто переводил конкретный памятник — сербы или болгары), она надежно засвидетельствована большей в сравнении с русскими древностью болгарских и сербских списков (хотя и здесь немало памятников требует дополнительного исследования). Напротив, все переводы с греческого кон. XV–XVII вв. (кроме «Дамаскина» — сборника проповедей митр. Дамаскина Студита, несколько раз переводившегося у южных славян в XVI в.) — русские либо украинско-белорусские по происхождению. Эта пассивность южнославянских переводчиков в обстановке османского владычества служит дополнительным аргументом для атрибуции русским книжникам переводов эпохи византийского господства в Болгарии (нач. XI — кон. XII в.). В ту пору в южнославянских землях просто не было сил, заинтересованных и способных организовать перевод таких больших текстов, как Пролог, «Пандекты» Никона Черногорца, толкования на Евангелие Феофилакта Болгарского.

Значительное число текстов было переведено в связи с введением прп. Феодосием в Киево-Печерском мон-ре Студийского устава (ок. 1062). Кроме собственно устава (дисциплинарного и богослужебного) был переведен также сборник поучений прп. Феодора Студита (первоначально, вероятно, в объеме выборки из Малого и Большого катехизисов, дошедшей в двух списках XV и XVI вв.). Новый устав требовал и перевода полных служебных Миней (либо дополнения Праздничной Минеи необходимым объемом служб) и как минимум дополнительного редактирования и сверки с греческим текстом Триодей (несомненные следы этой работы выявлены). ПВЛ говорит о книжных переводах с греческого, выполненных в более раннее время — при кн. Ярославе Мудром (в похвале его деятельности под 1037 г.), однако состав их в настоящее время не поддается определению.

Отличительную черту древнерусской книжной традиции, также восходящую к первым векам христианства на Руси, составляют литературные занятия на грани переводного и оригинального творчества — создание многочисленных и разнообразных (от догматико-полемических до исторических) компиляций и учительных сборников, получивших со временем широкое распространение. Из догматико-полемических хорошо известны такие компиляции, как Толковая Палея, «Словеса святых пророк», «Книга Кааф» — сборник толкований на избранные места из библейских книг (созданные не позднее XIII в. в Юго-Зап. Руси). Традиция хронографических компиляций прослеживается от «Хронографа по великому изложению» (кон. XI в.) через «Летописец еллинский и римский» к популярнейшему Русскому Хронографу (см. Хронографы), созданному в 1-й четв. XVI в. в Иосифо-Волоколамском мон-ре и в течение столетия неоднократно редактировавшемуся и дополнявшемуся. Особое место в этом ряду занимает «Иудейский хронограф» XIII в., включивший русский перевод «Иудейской войны» Иосифа Флавия. Своеобразным сочетанием полемических (антииудейских) и исторических элементов отмечена Палея хронографическая (XIII в.), содержащая ряд русских переводов с древнееврейского.

Самым большим и распространенным сборником поучений была, несомненно, учительная часть Пролога, составленная не позднее 1-й пол. XIII в. с привлечением большого числа источников. В нее вошли отрывки из библейских книг, поучения отцов Церкви, патериковые повести и изречения, эпизоды и притчи из больших житий (св. Андрея Юродивого, Варлаама и Иоасафа). Образцом и одним из источников были, несомненно, «Пандекты» Никона Черногорца, переведенные не позднее кон. XII в., памятник тоже мозаический, но не имеющий календарной организации текстов. При включении в учительную часть Пролога тексты значительно редактировались. Близка к «Пандектам» и Прологу и учительная часть «Мерила праведного» (кон. XIII — нач. XIV в.), обращенная к судьям и власть имущим. Не вполне ясно время составления (но не позднее XIV в.) такого популярного учительного сборника, как «Измарагд», содержащего русские и переводные сочинения о праведной жизни, обличающие пороки, язычество. К «Измарагду» близки тематически «Златая цепь», безымянный Хлудовский сборник 1-й пол. XIV в. (ГИМ. Хлуд. № 30). Особенностью русских учительных сборников является свободное перемещение из одного в другой входящих в них сочинений. Пролог и «Измарагд» на протяжении столетий неоднократно обменивались текстами. Измарагд помимо этого тесно связан по составу с триодным четьим сборником — «Златоустом».

Между Крещением Руси и первыми достоверными свидетельствами о книжно-литературной деятельности — временной промежуток, превышающий полвека. Первая запись писца (Упиря Лихого) датируется 1047 г., 40-ми гг. XI в. датируется «Слово о законе и благодати» митр. Илариона и, вероятно, поучение Новгородского еп. Луки Жидяты «К братии».

Последний памятник, представляющий собой наставление архиереем паствы в христианской жизни, вероятно, является типичным образцом церковной литературы предшествующего «темного» периода. Проповеди такого рода с наставлением в добродетельной христианской жизни, обличением пороков и нечестивых языческих обычаев, либо с изъяснением смысла праздников, по-видимому, читались новообращенным христианам. Подобных поучений в русских рукописях очень много — среди них есть и переводные, и написанные по-славянски (многие из них можно прочесть в уже упоминавшихся «Измарагде» и «Златой цепи», в Прологе и в «Златоусте»). Надежно выделить из этой массы проповеди, написанные в начале христианизации Руси, трудно. Они почти все анонимны, точнее, псевдоэпиграфичны — приписаны авторитетным греческим церковным авторам, чаще всего Иоанну Златоусту (поучение Луки Жидяты составляет в этом смысле счастливое исключение), и лишены признаков, указывающих на время и место создания. В равной мере такие проповеди могли быть обращены к «новому стаду» как на Руси в XI–XIII вв. (да и позднее), так и в Болгарии IX–X вв. или в Моравии в эпоху славянских первоучителей (недаром, по-видимому, «славянский Златоуст» свт. Климент Охридский был столь популярен на Руси, что провести грань между его наследием и творчеством его безымянных подражателей весьма затруднительно).

Жанр пастырского (на практике обычно архипастырского) поучения и позднее оставался популярным в русской духовной литературе. Иногда поучения включались в торжественные слова, как у Григория Философа, монаха, приехавшего в Киев в 1062 г. в свите митр. Георгия и написавшего здесь (первоначально, возможно, на греческом языке) цикл похвально-учительных слов для Октоиха на дни рядовой седмицы. В основном же это небольшие по объему тексты, такие как поучение против пьянства Философа, еп. Белгородского (не позднее 30-х гг. XIII в.). Иногда их произнесение было связано с конкретными обстоятельствами. Так, анонимное новгородское поучение (приписываемое некоему отцу Моисею) против языческих обычаев и клятв Господним именем было произнесено в связи с неслыханной засухой 1167 г. Существовали специальные наставления для священников — духовных отцов, такие как датируемое XII в. «Предисловие покаянию» («Наставление иерею с упоминанием изгойства»), осуждающее пожертвования Церкви от неправедно живущих. Однако не этот жанр определяет лицо русской духовной словесности киевского периода.

В центре внимания русских книжников находилось событие, изменившее исторические судьбы Руси и введшее ее в семью христианских народов, и исторические деятели, связанные с крещением страны. В наиболее совершенном и законченном, богословски обоснованном виде апология новопросвещенной страны и ее крестителя кн. Владимира нашла свое выражение в «Слове о законе и благодати» митр. Илариона. Через идею христианской благодати, равной и открытой для всех народов, в сочинении настойчиво проводится мысль о равенстве новообращенной Руси с другими христианскими странами (т. е. в первую очередь с Византией), а князь-креститель по значению своих деяний уподобляется равноап. Константину Великому. Большое место в литературе XI в. занимает прославление первых русских святых — крестителя Руси кн. Владимира, предтечи Крещения — кнг. Ольги и первых христиан-мучеников. Кажущаяся вполне естественной, такая апология тем не менее вовсе не типична для новообращенных стран, и аналог ей обнаруживается далеко не во всех средневековых национальных литературах. При этом, если история раннего церковного почитания святых Владимира и Ольги (при отсутствии древних списков богослужебных текстов, изображений и памятей в месяцесловах) содержит много неясного, то развитая литературная традиция, связанная с просветителями Руси (т. н. «Древнее житие кн. Владимира», «Корсунская легенда», «Память и похвала» Иакова Мниха (см. Иаков Черноризец), проложное житие, известное в списках XIII в., и различные варианты жития кнг. Ольги, два из которых также засвидетельствованы списками XIII в., а также использование текстов в ПВЛ), безусловно, восходит к XI в.

Большое число агиографических и гимнографических сочинений XI — нач. XII в. посвящено первым русским князьям-мученикам — Борису и Глебу: жития, служба, сказание о чудесах и перенесении мощей и даже (исключительный случай в истории христианских литератур) специальные паремийные чтения, не заимствованные из библейских книг. Молодые князья, безвинно погибшие во время усобицы нач. XI в. после смерти кн. Владимира, но не поднявшие оружия против старшего в роде, воплотили собой идеал христианского смирения и послушания младших старшим — особый древнерусский тип святости, их почитание рано вышло далеко за пределы Руси. В 1125 г. в К-поле был освящен храм в их честь, а в соборе Св. Софии византийской столицы в нач. XIII в. стоял их образ. Их памяти и служба нередко встречаются в болгарских и сербских рукописях XIII–XIV вв., а проложное житие получило известность не только у южных славян, но и в Армянской Церкви, почитались они уже в XI в. в Чехии.

Широкое почитание вскоре после смерти получил и прп. Феодосий Печерский († 1074), один из первых (наряду с прп. Антонием, древнее житие которого не сохранилось) русских подвижников и создателей «матери монастырей русских» — Киево-Печерской обители. Имя его было внесено для поминания во вселенский синодик в 1108 г., и слава о нем также рано перешла границы Руси (его память и большое проложное житие не редкость в южнославянских рукописях XIII–XIV вв.). Прп. Феодосий стал воплощением русского монашеского идеала, а его житие, написанное вскоре после кончины святого прп. Нестором Печерским,— образцом для монашеских житий позднейшего времени. Как и другие киевские памятники XI в., оно свидетельствует о зрелости русской духовной литературы уже в первое столетие ее существования. Прп. Нестор хорошо знал жития великих восточных подвижников, в частности Феодосия Великого и Саввы Освященного. Умело совмещая канон монашеского жития с личными впечатлениями и воспоминаниями, он создал впечатляющий портрет русского преподобного, равного по подвигам палестинским отцам, описав жизненный путь своего героя с отроческих лет до кончины, показав его в отношениях с ближними, монастырской братией и сильными мира сего.

«Великая схизма» 1054 г. (см. Разделение Церквей), разделившая Церковь на православную и католическую, нашла отражение и в церковной литературе молодой христианской державы, при этом сразу же после церковного раскола. Авторами антилатинских сочинений были в первую очередь иерархи-греки, но, вероятно, они очень быстро переводились на славянский (по крайней мере, часть их известна и в греческих, и в славянских списках). Первое из таких сочинений написано митр. Ефремом (упоминается в летописи под 1055 г., скончался не позднее 1062/63 г.); тематически и системой аргументов оно оказало сильное влияние на сочинения русских авторов (напр., прп. Феодосия Печерского) и греческих иерархов, писавших на Руси. Оно известно в недавно обнаруженном греческом оригинале, но его отражение (порой буквальное) в русских сочинениях говорит о существовании древнерусского перевода XI в. Характерной чертой русских (по месту создания) памятников антилатинской полемики является по преимуществу обсуждение не столько догматических расхождений между Вост. и Зап. Церквами, сколько обрядовых вопросов (одним из главных объектов критики является употребление католиками опресноков при совершении литургии). Ряд полемических сочинений продолжает трактат об опресноках Леона (см. Леон(тий)), митр. Переславля Русского (60-е гг. XI в.), известный лишь в греческих списках, и «Стязание с латиною» Киевского митр. Георгия (ок. 1062/63–1076), дошедшее, напротив, только в древнерусском переводе. Послание митр. Иоанна II папе Клименту III (1084/85 или 1088) отразило поиск компромисса, не увенчавшийся успехом (Иоанну принадлежит также каноническое сочинение («Правило»), дошедшее на двух языках). В XII в. эту полемическую традицию продолжили послания митр. Никифора (1104–1121) князьям Владимиру Всеволодовичу Мономаху и Ярославу Святополчичу Волынскому и «Поучение в неделю сыропустную», известные в русских списках (кроме того, существуют два поучения митр. Никифора о христианской жизни, одно из которых также адресовано Владимиру Мономаху).

На фоне антилатинской полемики сер. XI–XII в. несколько неожиданно выглядит установление Русской Церковью в кон. XI столетия (ок. 1091) праздника перенесения мощей свт. Николая из Мир Ликийских в Бари и создание ряда текстов, посвященных этому событию,— сказания, похвального слова и службы, в которой канон снабжен славянским акростихом (авторство их принято приписывать Переяславскому еп. Ефрему). Нет оснований видеть в этом проявление особых симпатий Русской Церкви к католицизму в пику К-полю — перенесение мощей свт. Николая рассматривалось в общехристианском аспекте как спасение святыни от турок-сельджуков, угрожавших Мирам.

Памятники русской домонгольской полемики с мусульманами и иудеями немногочисленны. Первые сводятся, пожалуй, к обличениям «Речи философа» в ПВЛ. Анти-иудейские обличения составляют скорее дань византийской книжной традиции, чем отражают реальное противостояние. Кроме «Слова о законе и благодати», «Речи философа» и связанной с ними Толковой Палеи в эту группу входят также «Словеса святых пророк».

Поучения против язычества и суеверий занимают весьма заметное место в древнерусской духовной литературе, но их датировка представляет большую трудность, т. к. они почти лишены исторических реалий, указывающих на время их создания, и дошли в сравнительно поздних (обычно не ранее кон. XIV в.) списках. Вероятно, к числу древнейших сочинений этого рода (возможно, XI в., хотя и с позднейшими переделками) относится «Слово святого Григория, обретено в толцех», представляющее опыт соотнесения славянских языческих божеств с античными богами на основании слов св. Григория Богослова и толкований к ним Никиты, митр. Ираклийского (последние относятся к числу русских переводов). Другой такой древний памятник — «Слово некоего христолюбца и ревнителя по правой вере», осуждающее языческие верования, пиршества и забавы, не служащие христианскому спасению.

Большую роль в развитии и формировании русской книжности 2-й пол. XI в. сыграл прп. Феодосий Печерский. Собственное его литературное наследие сравнительно невелико. Ему принадлежат два послания кн. Изяславу Ярославичу (с ответом на вопрос о вкушении мяса в воскресные дни, среду и пятницу и полемическое «О вере крестьянской и латынской»), ряд поучений о христианской жизни, наставление («поучение») келарю, а также «Молитва за вся крестьяны» и, вероятно, «Слово о казнях Божиих», частично включенное в ПВЛ. «Поучение келарю» наглядно характеризует русские монашеские идеалы домонгольского времени.

Однако неизмеримо больше сделал прп. Феодосий Печерский для русской книжности как организатор и устроитель своего мон-ря. Выше говорилось о значительной работе по переводу и редактированию богослужебных книг в связи с принятием Студийского устава. Кроме того, почти со времени основания (по крайней мере со времени игуменства прп. Феодосия) Киево-Печерский мон-рь являлся одним из главных книжных центров Руси. Вплоть до 10-х гг. XII в. в мон-ре велось летописание, венцом которого было составление ПВЛ, легшей в основу всех позднейших русских летописей вплоть до XVII в. В посл. четв. XI в. здесь трудились агиографы и гимнографы: прп. Нестор создал «Сказание о Борисе и Глебе» и Житие Феодосия Печерского; неопределенным остается наследие инока Григория, названного в Киево-Печерском патерике «творцом канонов»,— с достаточной степенью вероятности ему может быть атрибутирован лишь канон прп. Феодосию; в XII в. заметным книжником был игум. Феодосий Грек (его соименность прп. Феодосию постоянно создает для исследователей проблемы в определении авторства), переведший для кн. Николая Святоши послание папы Льва I Великого Патриарху Флавиану о Халкидонском Соборе. В течение XI–XII вв. в мон-ре записывались повести и предания об истории обители и ее подвижниках, в XIII столетии вошедшие в Киево-Печерский патерик.

В нач. XII в. игумен одного из черниговских мон-рей Даниил совершил паломничество в Палестину, находившуюся тогда под властью крестоносцев, и написал «Хождение», на века ставшее образцом для древнерусских писателей. Автор подробно описал все виденные им ветхо- и новозаветные святыни, составив своеобразный путеводитель, непревзойденный для многих поколений русских паломников, и уделил в то же время немало внимания современной ему Палестине. В этом путешествии Даниил ощущал себя посланцем всей Руси, о чем свидетельствует поминание им в мон-ре св. Саввы русских князей, бояр и «всех христиан».

Крупнейшим церковным писателем XII в. был свт. Кирилл, еп. Туровский († до 1182), творивший в разных жанрах. Его перу принадлежит цикл из восьми слов на праздничные дни Цветной Триоди, дошедший в десятках списков XIII–XIX вв., «Притча о теле и душе» (или «о слепце и хромце»), «Повесть о белоризце и мнишестве» к Василию, игум. печерскому, 30 молитв (число списков которых с трудом поддается учету) и несколько канонов. Популярность сочинений этого автора (известных не только в русских, но и в южнославянских списках) свидетельствует о признании его литературного мастерства современниками и книжниками многих последующих поколений. С деятельностью Туровского епископа исследователи обоснованно связывают создание учительной части Пролога, куда вошел краткий вариант «Притчи о теле и душе», в результате чего этот чисто житийный календарный сборник стал житийно-дидактическим. Из литературного наследия современника свт. Кирилла Туровского — митр. Климента (Смолятича) († после 1164) достоверно известно только послание к иноку Фоме, в котором автор отстаивает право приточного и иносказательного толкования образов и выражений Свящ. Писания.

Среди анонимных сочинений XII в. выделяются два памятника церковного красноречия — «Слово о князьях» и «Слово о Лазаревом воскресении». Первое осуждает княжеские раздоры, столь обычные для Руси в XII в., и призывает князей к единению, второе являет редкий для творчества русских книжников пример апокрифического текста, в поэтических образах изображающего ликование праведников и смятение адских сил в преддверии сошествия Спасителя во ад. Неканоничность сюжета и деталей повествования не помешали памятнику войти в состав триодного Торжественника и сохраниться в большом числе списков.

В канун монгольского нашествия на Русь в Киево-Печерском мон-ре был создан один из самых популярных памятников древнерусской литературы за весь средневековый период ее существования — Киево-Печерский патерик. Памятник сохранился во многих позднейших редакциях, но его первоначальную основу составили рассказы о печерских монахах XI — нач. XII в., включенные в послание Владимиро-Суздальского еп. Симона († 1226) к печерскому иноку Поликарпу и Поликарпа к игум. Акиндину. Сборник представляет редкий образец патерикового жанра на славянской почве и удивительно ярко передает атмосферу нераздельности повседневного быта и чудес в древнейшей русской обители. Исторические реалии, обильно рассеянные в тексте, делают памятник незаменимым источником по церковной и светской истории XI–XIII вв.

С сер. XII в. обнаруживаются литературные опыты, в первую очередь в агиографии, за пределами Киева, в епархиальных центрах. Нередко эти тексты невелики по объему и производят впечатление написанных специально для Пролога. Тем не менее в силу скудости свидетельств о местной церковной истории они представляют большой интерес. Наибольшее число памятников, естественно, происходит из Новгорода и Владимиро-Суздальской Руси (первоначально без разделения последней на отдельные центры), куда все больше (наряду с галицко-волынскими землями) перемещается в это время центр политической и культурной жизни.

Очевидно, именно в Новгороде, а не на юге (судя по древнейшей дошедшей традиции) было написано житие кн. Феодора—Мстислава Владимировича, единственное новгородское княжеское житие. Позднее были написаны краткие житийные повести о еп. Аркадии и прп. Варлааме Хутынском. Возможно, что уже вскоре после неудачного похода суздальцев на Новгород в 1174 г. создан первый вариант «Сказания о чуде от иконы Знамения», окончательное его оформление относится, вероятно, уже к XV в.

Литературная деятельность во Владимиро-Суздальском княжестве в 3-й четв. XII в. прямо или косвенно связана с именем кн. Андрея Юрьевича Боголюбского и направлена на прославление местных святых и святынь, способствовавшее росту авторитета северо-восточных епископских кафедр — новоучрежденной Суздальской и древней, но малозначительной до этого времени Ростовской. Здесь было создано Сказание о чудесах Владимирской иконы Богоматери, житие и Слово о перенесении мощей свт. Леонтия Ростовского, ставшего до прославления Московских святителей небесным покровителем будущего центра великорусских земель. Завершает цикл повесть о мученической смерти кн. Андрея, не оформленная в виде жития, но получившая распространение в составе летописей. Неясна литературная судьба и время создания жития местного подвижника — прп. Никиты, столпника Переславского, принявшего мученическую смерть на рубеже XII–XIII вв.

От древнего Полоцка и Смоленска домонгольской поры дошло по одному житию — прп. Евфросинии Полоцкой и прп. Авраамия. Первое, несмотря на небольшие размеры, богато сведениями и по местной истории, и по истории русско-византийских и русско-палестинских связей; второе содержит яркую картину монастырской жизни Смоленска в кон. XII в.

Многие тексты, написанные в епархиальных центрах в XII — 1-й пол. XIII в., носят общерусский характер. В Новгороде — это «Учение» Кирика, содержащее наставление по пасхалии, и его «Вопрошание» к архиеп. Нифонту, важное для понимания церковно-обиходной практики того времени. Общеправославный характер носят владимирское «Сказание о празднике Спаса», посвященное борьбе с исламом на Руси и в Византии, «Хождение в Царьград» Добрыни Ядрейковича (буд. архиеп. Антония) и, возможно, им же написанная «Повесть о взятии латинами Константинополя» в 1204 г.

4. Середина XIII–XIV век: поддержание традиций
5. Конец XIV–XV век: между авторитетом Св. горы и древнейшей традицией
6. XVI век — столетие обобщающих предприятий
7. Западнорусская книжно-письменная традиция в XV–XVII вв.
8. Духовная литература в Московской Руси в XVII в.
9. Книгописание
10. Книгопечатание
11. Библиотеки

Джерело: http://ezh.sedmitza.ru
 
Назад
Інститут церковного права © 2005-2006 icl.org.ua
© ІCL, 2005-2006. Контакт: